Я помню его суровым, стройным, в распахнутой ветром шинели. Со смеющимся, искрящимся лукавством взглядом, преувеличенным очками. В плащ-палатке, с которой стекает вода на вязаный коврик в прихожей. С рядом орденских планок на пиджаке, что подчёркивали торжественность неизменной минуты молчания в майский победный день.
Дед. Я часто вспоминаю его с собакой на поводке и сжатой в руке тростью. Но никак не могу припомнить того её стука по ступеням, хотя саму руку, обветренный на ветрах времени кулак с шелушащейся кожей ...его запомнил навечно. Дед багровел, потрясая тем кулаком, когда слышал про бесчинства и коварные планы немцев, о которых сообщали ровными, бесстрастными почти голосами дикторы программы "Время".
Дед был родом из обыкновенной в ту пору многодетной семьи, раскулаченной по причине всегдашнего крестьянского трудолюбия и дотошности. Из семьи, где двенадцать братьев и сестёр со родителями работали от зари до зари на полях, да кроме того имели собственную мельницу и прессы для выгонки подсолнечного масла.
Когда семья лишилась своего просторного дома, разъехались чада кто куда, по городам и весям. Не в одночасье, впрочем, и не потеряли друг друга из виду вовсе, но всё же... Жила-была семья, полным лукошком, да просыпалось то лукошко, хватило каждому по республике от большой страны, ну и ещё осталось маленько.
Про многих знаемо, про каждого ведомо, особенно про деда.
В послужном его списке числится служба, работа в школе. Во время учёбы в химическом техникуме он напросился на практику в Ленинград, где каждый день после звонка и всё воскресенье прогуливался по Эрмитажу. Насыщался прекрасным, беседовал со служительницами, которые хорошо помнили то время, когда находились фрейлинами при дворе Государя Императора.
Фотографическая память вкупе с энциклопедическими знаниями, — не от того ли деду прочили большое будущее? Но июнь сорок первого подвёл черту планам и мирной жизни. Он же разделил людей на тех, кто не делает отличий между защитой семьи и Отчизны, и теми, прочими, с короткой на всё памятью обывателя.
Уходя на фронт, дед оставил жену с четырьмя детьми: трое своих, младшей из которых не исполнилось ещё и месяца, да племянница, дочь арестованной по ложному доносу сестры.
На одной чаше весов расположилась основательная по всем статьям бронь и тревога за близких, на другой - совесть. "Что я потом скажу сыну?" — только и смог сказать дед жене на прощание. Один за одним уходили в вечность годы войны. Дети торопились научиться читать и писать, чтобы самим писать письма отцу на фронт. Ждали, каждый по-своему, и дождались.
Мать рассказывала: "Помню, сижу на крыше школы, а по двору идёт красивый молодой папа домой... с войны."
Она не говорила о том, как пряталась под столом от бомбёжек, и как едва не умерла в июле сорок первого от крупозного воспаления лёгких. Кулёчек сахара вытребованный бабушкой в райкоме, спас её, двухмесячную. Но вот "красивый молодой папа с войны..." Это воспоминание не избыть из памяти нечем и никогда.
После Победы дед перевёз семью по месту службы в Германию, и через годы прожитые там, когда уже казалось — всё, довольно, — посылал рапорт за рапортом, с просьбой вернуть его на Родину, но раз за разом получал отказ, потому как нужно было кому-то наводить порядок и отстраивать разрушенные города. Ибо совестлив русский человек. И прежде, чем поднимать свою страну из руин, он протянул руку, помогая подняться, встать на ноги поверженному врагу. То - судьба русского народа, что повсегда на грани безрассудства и благородства.
...Дед. Я помню его входящим в дом с улицы. Запотевшие стёкла очков, сбегающие по плащ-палатке струи дождя. Они собирались вокруг его сапог в тесной прихожей, будто невыплаканные за всё про всё слёзы. А бабушка вздыхала тихонько и шла за тряпкой, дабы молча вытереть пол...
